Интервью с Халидой Диновой /П. Шулешко, О. Скорбященская/ АудиоМагазин №4 (27) 1999

Интервью с Халидой Диновой /П. Шулешко, О. Скорбященская/ АудиоМагазин №4 (27) 1999

Интервью с Халидой Диновой /П. Шулешко, О. Скорбященская/ АудиоМагазин №4 (27) 1999

Халида Динова (так сократил фамилию Хайрутдинова ее американский продюсер) уже успела прожить по крайней мере три жизни. В первой она жила в Казани, была "хорошей девочкой", дочкой культурных и обеспеченных родителей (папа — профессор- виолончелист, друг Ростроповича, мама — врач-психиатр). Там она училась (отлично), жила (очень комфортно). Во второй — окунулась в бесприютную и полную опасностей жизнь ленинградской богемы, стала аспиранткой Анатолия Угорского, который был тогда в консерватории изгоем, узнала горечь непризнания. В третьей — она счастливо живет в Кливленде, записывает компакт-диски, играет концерты на престижных площадках Старого и Нового Света и... пугает добропорядочных соседей своими оставшимися от прежней жизни привычками, например играть по ночам. Но во всех трех жизнях она одна и та же. По китайскому гороскопу Халида — кошка. Кошка, которая может стать домашней, но всегда гуляет сама по себе.

"АМ". Как вы попали на Запад?

Х. Д. Самое главное со мной всегда происходило помимо моей воли. Я всегда знала, что рояль — моя страсть, но о карьере почти не мечтала. Я играла на конкурсах, на меня обратили внимание, но все это ни к чему не вело — до тех пор, пока однажды меня не записали. Это случилось восемь лет назад и произвело на меня впечатление волшебства.

В Казань, где я тогда жила, с концертом должен был приехать Иголинский (кажется, Иголинский), но почему-то не приехал. Мне предложили заменить его. На подготовку программы у меня было всего две недели — это было ужасно! И перед концертом в зал пришел какой-то старик, которого я совершенно не знала. Он назвал свое имя — Всеволод Александрович Владимиров — и сказал, что он с фирмы "Мелодия". Этот старик долго что-то делал в маленькой студии, висящей под потолком, потом, никого не замечая, расставил на сцене какие-то странные предметы, похожие на тарелки. Я совершенно не понимала, что он делает и зачем.

Я помню свое первое впечатление от игры Халиды. В крошечном зале Музея музыкальных инструментов на старом "Бехштейне" она играла Прелюдии Шопена, op. 28. Меня удивило замечание Нади Рубаненко, ученицы Угорского: "Эта девочка играет мощно!" Но я почти что пропустила его мимо ушей, как и восторги Угорского, отнеся все это за счет "клановой" солидарности.

Зазвучали первые такты. Я только успела отметить про себя: тяжеловатая фактура, не хватает "воздуха" в атмосфере... И всё. Тут зазвучала Вторая ля-минорная прелюдия (Корто называл ее "Припадок удушья") — и вдруг случилось нечто неожиданное. Воздух кончился совсем, на горло наступила черная тяжелая "лапа", страх, ужас, отчаянье заслонили свет... Неужели это Шопен? Это — музыка? Это — игра? Когда э т о закончилось, я еле успела перевести дух на краткой соль-мажорной прелюдии, и опять окунулась в пучину страдания знаменитой ми-минорной. Я слышала ее в миллионах интерпретаций, я полагала, что знаю ее и могу даже объяснить словами ту печаль, ту меланхолию прощания, которая стала уже слегка набивать оскомину. Но я не знала ее экзистенциального ужаса. Мое сознание не допускало меня к тому взрыву отчаянья, к тому крику смертельно раненной тигрицы, что я услышала в игре Халиды... И потом, когда все кануло в черноту, откуда нет возврата, я, медленно приходя в себя от оцепенения, почувствовала влагу на щеках. Слезы — они давали облегчение и успокаивали. Некоторое время, помню, мой критически настроенный рассудок боролся с шоком и регистрировал несущественные, почти комические черты антуража: бюст Антона Рубинштейна, почему-то напоминающий Бетховена, Угорского, полезшего за чем-то в карман и с шумом сморкающегося во что-то явно не предназначенное для этого. Но после до-минорной я окончательно сдалась и, уже не сдерживаясь, горько рыдала на плече у какой-то сердобольной старушки-смотрительницы.

Потом, после трех страшных ударов ре в последней прелюдии всё наконец окончилось. Мы выползали со своих мест, стараясь не глядеть друг на друга. Халида с какой-то виноватой улыбкой, чуть склонив голову набок, подошла к нам, и я подумала: откуда? какие гены, какой опыт других жизней побудили эту девочку, выращенную в оранжерейной атмосфере теплого профессорского дома, играть так, словно она только что потеряла всех близких? Кто вложил душу безумной древнегреческой менады в это изящное тело?

Х. Д. Концерт прошел успешно. О том, что меня записывали, я почти не вспоминала. Но через несколько дней позвонил Владимиров и пригласил в студию послушать запись. Я пришла. И, услышав, не могла поверить, что слушаю себя. "Нет, не может быть! — твердила я ему,— это лучше, чем могу сыграть я". Мне было так страшно, что хотелось сбежать. "Нет, это вы, вы играли,— говорил он,— слышите расстроенный «Стейнвей»? Кто же это, по-вашему, играет?" Тогда я решила, что Владимиров — волшебник. Я вспомнила, как старик расставлял свои тарелки и говорил: "Ты играешь там, звук идет сюда, я принимаю его и записываю здесь". Я не знала, что он проделал с акустикой этого зала, и еще долго не верила, что могу так играть.

Владимиров переписал фонограмму на кассету "BASF" и отправил в Швейцарию, на "Радио Цюрих". Там в то время проходил конкурс имени Гезы Анды, устроенный его вдовой, очень богатой дамой, в руках которой была вся военная промышленность Европы. И вскоре, к своему изумлению, я получила приглашение на этот конкурс и оказалась в Швейцарии.

Вдова Гезы Анды пригласила в Цюрих самых знаменитых и влиятельных друзей своего мужа. Там был Сандор Вейг, дирижер "Камератум Моцартеум", оркестра из Зальцбурга; Андрас Шифф, ему тогда было 38 или 39 лет, и он в первый (и в последний) раз был в жюри этого конкурса; Гомера Франчез, швейцарский пианист. Остальных я сейчас не помню.

Говорить я умела только по-русски, и стали искать человека, который по-русски понимает и мог бы объясниться со мной. Нашли какого-то симпатичного незнакомца. Им оказался Андрас Шифф. Он стал, как это ни забавно, моим переводчиком. Недавно мы с ним встретились и смеялись, вспоминая, как все было тогда, восемь лет назад.

Конкурс проходил в студии (все, кроме финала). Выступления записывались, и потом записи слушало жюри. У каждого участника был список обязательных пьес, но никто не знал заранее, что ему придется играть. Это был полный шок! Первую пьесу мог выбрать участник, но я поняла это только когда пришла на запись. Вначале я играла Intermezzo Брамса. Потом знакомый голос Шиффа по-русски предложил мне сыграть Прелюдию Шопена и ре-мажорную сонату Моцарта; после этого, на втором туре, я играла Двадцать восьмую сонату Бетховена. Я слышала, как эту сонату играет Мария Вениаминовна Юдина (ее в то время на Западе почти не знали). К тому же, вспомнив, какие вещи иногда проделывала Мария Вениаминовна, я под конец сыграла фашистский марш. Члены жюри, конечно, обалдели.

После конкурса мне предложили совершить концертное турне на Западе, я получила повторное (полностью оплаченное) приглашение в Цюрих и восьмимесячную стипендию European Mozart Foundation, позволявшую стажироваться с лучшими исполнителями в Европе.

"АМ". Вы вспомнили Юдину. А Гульд? Для пианистов он стал таким же мифом, как Эйнштейн для физиков. Почему?

Х. Д. Когда я была студенткой, мы смотрели видеозапись игры Гульда — в салоне, который специально для этого снял Угорский, на Васильевском острове. На пленке кроме прочего был записан диалог Гульда с кем-то из критиков. Я пыталась переводить, а Угорский сказал мне: "Халида, все то, что он говорит, можно объяснить. Но то, что он делает,— совершенно невозможно".

Мне, не слышавшей Гульда вживую, давно уже приходило в голову записать воспоминания тех музыкантов, которые "висели на люстрах" в переполненном Малом зале консерватории во время исторического концерта никому до того неведомого молодого канадца. Для них, по выражению одного маститого профессора, вся жизнь разделилась с тех пор на две половины: до встречи с феноменом Гульда и после. Рассказывают, что шок начался буквально с того момен- та, когда для проверки рояля он пробежался по всей клавиатуре хроматической гаммой снизу вверх: "Было полное ощущение того, что прямо перед нами пронеслось стремительно какое-то космическое тело — НЛО что ли!" Он и был инопланетянином, сошедшим с этой "летающей тарелки", игравшим "инопланетную", неведомую нико-му в том зале музыку — Веберна и Фрескобальди, говорившим на непонятном (английском) языке невероятно быстро... Тем не менее его игра, совсем по Аристотелю, н а п о м и н а л а о чем-то, как оказалось, известном в далеком прошлом, но потом основательно забытом... Возвращаясь после этого концерта вдоль Невы, ощетинившейся вздыбленными мостами, они медленно приходили в себя и вдруг замечали: уже утро.

...Сегодня весьма приблизительно ощутить магию игры Гульда можно по видеозаписи... Аудиозапись дает совершенно иную картину: взвешенного и точного владения мастерством, мощного интеллекта, дара "отстранения", при котором "все давно знакомое становится чужим, а далекое — родным, знакомым". И это то, за что мы должны быть благодарны аудиозаписи, без которой он испарился, улетучился бы из нашей жизни, оставив лишь слабый след своего свечения, подобный отпечатку мертвого лика Христа на Туринской плащанице.

Говорят, что все своеобразие его личности обусловлено редким заболеванием нервной системы (так называемой "фокальной дистонией"), которое вело к разладу координации движений рук. Якобы поэтому он уединился в тиши студий, поэтому так "гипнотизировал" свои пальцы сверлящим взглядом, разговаривал с ними и пел во время игры. Быть может, это и важно. Но что в тайне воздействия Гульда на людей может объяснить врачебный диагноз?!

Х. Д. Гульд — это гений, который растит музыкальную материю с зерна. В том, как он играет, много мысли, логики. Мгновенная вспышка вдохновения не может этого дать. Ему не нужна была публика, атмосфера концерта, чтобы играть. Он музыкант, созданный для звукозаписи1.

В Кливленде я познакомилась с одной женщиной, сейчас ей 94 года, она мама одного известного канадского пианиста. Родилась она в Вене, в аристократической семье. Ее папа дружил с Зигмундом Фрейдом, в салон ее дядюшки приносил свои картины молодой художник, будущий Адольф Гитлер, и они там никому не понравились.

Первое время в Кливленде у меня не было рояля, и я приходила к ней заниматься. И она рассказывала мне о Гульде, которого близко знала. Он был очень, очень странным человеком. Иногда он звонил ей из разных аэропортов мира (почему-то именно из аэропортов) и подолгу о чем-то рассказывал. Это был монолог, который прерывался перелетами из одной точки мира в другую. Он избегал ее сына, хотя тот, возможно, искал общения с ним. Избегал и других, порой близких, людей. У него были пристрастия, которые трудно объяснить (к примеру, из вокалистов ему больше всех нравилась Барбра Стрейзанд).

Когда я слышу, как Гульд играет инвенцию Баха, мне хочется все за это отдать. И я знаю, что к такому впечатлению от записанной музыки приводит игра далеко не всех пианистов. В Лондоне я познакомилась с человеком, который был очень близким другом Раду Лупу. Он сказал мне: "Знаешь, я перестал покупать его диски. В записях нет ничего похожего на то, как он играл. Записи — это трупы какие-то".

Многим нужен зал, публика. Волшебство происходящего сию минуту. Они вспыхивают от дыхания зала, и в студии не могут играть с тем же совершенством.

Например — Кисин. В Лондоне я была на его концерте. Я сидела на сцене, потому что билет купить не удалось. Это было нечто! Я чувствовала, как музыка входит в меня сквозь кожу. Хотелось вскочить и что-то кричать. Как будто громадная волна толкает тебя куда-то в стену... Он вышел на поклоны. Я помню, что была как во сне. И вдруг — молнии, вокруг засверкали молнии. Я не сразу поняла, что это фотовспышки.

Что же это такое — магический эффект концертной атмосферы, известный каждому артисту? Может, массовый гипноз (массовый психоз)? А может (что точнее, по-моему), гипноз взаимный? Артист гипнотизирует публику, публика — артиста. Он питается ее невидимыми энергетическими токами, подобно вампиру, насыщающемуся живой, теплой кровью, и выплескивает эту сгущенную субстанцию обратно, в публику?

Но есть иной тип артистов. Они "питаются" не от "сети", а от автономного источника, спрятанного где-то в глубинах их сознания. Они общаются не по горизонтали (с публикой), а по вертикали, с коллективным бессознательным, с исторической памятью, с внеличной космической энергией. Для таких зал — досадная помеха, и они стремятся, даже играя в нем, отгородиться от него невидимой прозрачной стеной "публичного одиночества" (Станиславский). Для них нет ничего пугающего в засасывающей тишине студии, в шорохе пустой магнитофонной ленты, в голосе звукооператора, доносящемся откуда-то сверху: "Микрофон включен".

"АМ". Вам самой трудно играть в студии?

Х. Д. Нет, в студии мне порой удается больше, чем на концерте. Вообще на сцене я совсем другая, сцена — как другая планета со своим "температурным уровнем". Я люблю это ощущение, это похоже на полет. И потом вдруг я с ужасом понимаю, что меня слушали.

В студии по-другому, студийная атмосфера помогает сосредоточиться. И найти "разрыв линии", если он есть. Линия — мысль, энергетическая нить — не должна исчезать. Я не имею права ее потерять, иначе — бессмыслица. У Гульда потрясающе долго живет линия.

Когда-то очень давно у меня был boy friend, художник. Я видела, как он работает. Вначале у него на холсте получался какой-то хаос деталей. Потом он отступал от холста, смотрел на него, и вдруг возвращался и ставил "последнюю точку". И хаос исчезал. Я за инструментом тоже ищу "последнюю точку", которая заставит исчезнуть хаос. И мне очень помогает работать видеокамера, мне важно видеть, что я делаю.

С Исроэлем Гликом

В Канаде мне повезло, моим продюсером стал Исроэль Глик (именно с ним я записала диск Скрябина, который вы держите в руках). Он работал с Гульдом (на CBC Toronto), но занимается не только звукорежиссурой. Он еще композитор и дирижер. И он, как все хорошие музыканты, совершенно не приемлет монтаж, мозаичное склеивание фрагментов. Еще он ненавидит записывать в комнатах и любит ночь. Он говорит: "Утром все не то".

В последнее время мы записывали в англиканских церквах. Днем там шли службы, а вечером, ночью приезжали мы, ставили рояль, и начинался шабаш в полном смысле. Во время записи он никогда не давит, ничего не советует. Он делает так, чтобы вы расслабились и музыка исходила бы из вас естественно. Некоторое время он выжидает, просит сыграть одну и ту же пьесу сегодня, потом завтра. Наконец он просит сыграть ее три раза кряду, выбирает лучший из дублей и уже ничего в нем не меняет. Это происходит с миниатюрами, в сонатах иногда дописывается реприза или кода, но никогда не прерывается разработка.

Для музыканта все это — очень тяжелая работа. В последний день записи Скрябина я была в полном изнеможении. Наступил момент, когда я закрыла рояль и сказала: "Все. Не могу больше". За четыре дня, работая с девяти вечера до двух ночи, мы записали двадцать шесть пьес (на диске — двадцать две, четыре не вошли).

"АМ". Вы уже знаете, что будете записывать дальше?

Х. Д. Точно не знаю. К сожалению, сейчас Глик очень болен. Он сказал недавно: "Я хочу сделать с тобой последнюю запись. Я не знаю, сколько месяцев или лет у меня еще есть, и боюсь ничего не делать. Ты сыграешь современную музыку: Лигети, Гриффиса, Йоширу, Жана Франсеза и — мою фортепьянную сонату. Ее еще никто не слышал. Это будет прекрасно".

"АМ". Вы записали диск Скрябина. Что для вас Скрябин?

Х. Д. Скрябин — это мое восприятие мира. Для меня нет более ясного сочинения, чем Десятая соната Скрябина, мне иногда кажется, что я сама ее написала. Вообще человек, который играет Скрябина, должен быть похож на бога Шиву, у которого по крайней мере восемь рук. Десятая соната — это пламя, образ пламени, я чувствую это, когда играю. Пламя, которое становится позже сиянием.

Сейчас я хочу записать одну сонату японского компози-тора Акивы Йоширы. В ней — тоже пламя, только другое, угрожающее, азиатское. Образ огня увлекает меня. Мой муж часто бывает в Азии и отовсюду — из Таиланда, Японии — привозит мне компакт-диски с записями традиционной музыки. Слушая их, я понимаю, что для жителей Азии огонь — это не звук, а ритм, иногда — барабан, гром. Он не разгорается, а возникает немедленно. Совсем не то, что у нас.

"АМ". С сожалением возвращаю вас к звукозаписи. Скажите, записи каких фирм считают лучшими музыканты?

Х. Д. Мне очень нравится звук "Sony Classical". И еще "EMI".

В каждой фирме есть тонмейстер — инженер, делающий то, что по-английски называется post production. Этот человек обрабатывает, корректирует уже записанный материал. Машины, даже не самые дорогие, могут чудеса проделывать со звуком, но результат иногда получается странным. У каждой фирмы свой стиль и свои стандарты. И журналы критикуют их продукцию тоже исходя из всевозможных стандартов. Но один музыкант, записи которого я люблю, говорил мне: "Только ты знаешь, как должна звучать твоя запись. И никому не позволяй навязывать тебе стандарты". Часто попадаются диски с чересчур резким звучанием, оттенком металла в тембрах. Возможно, тому причиной пресловутый "стандарт ясности". Порой это диски самых известных и уважаемых фирм (например, "Philips"). У меня они вызывают только раздражение.

"АМ". Скажите, что диктует музыканту коммерческая машина звукозаписи?

Х. Д. Звукозапись — это карнавал. Исполнитель должен показать критикам и покупателям: вот это я, я в костюме Арлекина, а теперь я — Снегурочка.

Плохо, что музыкант скован в выборе. Например, я очень люблю "Крейслериану" или вальсы Шопена. Ну и что? Есть уже много записей "Крейслерианы" и вальсов Шопена. Это не купят. Покупают то, чего не знают. И Скрябина в исполнении русской девушки купят охотнее, чем Скрябина в исполнении японца.

У американцев вообще дикие вкусы иногда. Один менеджер уговаривал меня сыграть все 24 прелюдии и фуги Шостаковича в одном концерте. Это невероятно трудно сыграть и невероятно трудно выслушать. Подобный марафон, например, в Москве был бы совершенно невозможен. В Америке последней, кто его проделал, была Татьяна Николаева. В Калифорнии, после одного из таких концертов, она умерла. И почему-то на это есть спрос.

"АМ". Кто из американских композиторов вам интересен?

Х. Д. Мне нравится Томас Гриффис. В энциклопедиях его сравнивают с Гершвином. Однако с джазом он не связан. Он скорее импрессионист, его можно ощущать почти как Равеля.

У меня вообще импрессионистское восприятие музыки. Цвет имеет густоту, интенсивность, металл, блеск, матовость. И все это можно выразить за инструментом. Можно множеством способов прикоснуться к клавишам и найти соответствие зрительному восприятию.

"АМ". Со временем ваш стиль меняется?

Х. Д. Да. Угорский, мой педагог, смеется очень, он говорит: "Каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, ты меня уверяешь, что меняешь свой стиль. Что же ты такое делаешь? Я не могу понять". А потом, послушав, как я играю, с удивлением соглашается: "Да, что-то изменилось".

С Халидой Диновой беседовал Павел Шулешко.
Автор текста на врезках — Ольга Скорбященская.

1 Однако записи, конечно, неизбежны и необходимы. О чем бы вообще сейчас говорили пианисты (или мы с вами), если бы не слышали в записи молодого Рихтера?

www.audiomagazine.ru

Музыкальный раздел 28-03-2007

Врачебная ошибка 14-10-2008 Музыкальный раздел
Жена Романа Мерзина у могилы мужа…Врача Теплухина обвинили в смерти пациента по неосторожности, обрили наголо и со дня на день должны были отправить по этапу в колонию–поселение.Коллеги–медики, изучив причинно-следственные связи трагедии в процедурном кабинете, передавали Теплухину с воли:- Держись, Саша! Мы знаем: твоей вины нет.DailyUA - ДАЙДЖЕСТ Как я попал на дармовой фуршет... Ющенко ...

Первые шаги ДИАНЫ АРБЕНИНОЙ войдут в новый клип 10-10-2008 Музыкальный раздел

Съемки клипа группы «Ночные снайперы» на композицию «Прекрасных дней», которая войдет в будущий альбом коллектива, пройдут в одной из столичных гостиниц 7 октября. Автором идеи ролика выступила лидер команды Диана Арбенина, она же возьмет на себя руководство съемочным процессом. Оператором видео станет Роман Васьянов, известный по работе над фильмами «Ночной продавец», «Охота на пиранью», «Тиски», он же будет задействован в монтаже «Прекрасных д...

Бьянка выпустит второй альбом 1 июня 13-05-2008 Музыкальный раздел
Певица Бьянка закончила работу над вторым альбомом. Релиз пластинки состоится 1 июня. Как сообщила пресс-атташе исполнительницы, диск получился богатым на позитивные эмоции, в нем представлены три лирические песни, а все остальные - энергичные, как и сама Бьянка.

Легендарный певец Айк Тернер умер от передозировки кокаина 17-01-2008 Музыкальный раздел
Причиной смерти легендарного соул-певца Айка Тернера стала передозировка кокаина, сообщил патологоанатом Сан-Диего. 76-летнего Тернера нашли мертвым 12 декабря в доме в Сан-Маркосе, рядом с Сан-Диего. Он страдал кокаиновой зависимостью на протяжении 30 лет. По словам патологоанатома, аутопсия показала, что в смерти Тернера не последнюю роль сыграли сердечно-сосудистые заболевания, которыми он страдал, а также эмфизема, пишет The New York Times.
...

Spice Girls начали обучаться танцам у шеста 26-10-2007 Музыкальный раздел
Британский таблоид The Sun сообщил, что все пять участниц воссоединившейся группы Spice Girls начали обучаться танцам у шеста. По версии издания, группа в полном составе брала "секретные" уроки в клубе под названием Revue Bar в лондонском районе Сохо. Spice Girls якобы планируют включить танец у шеста в танцевальную программу своего шоу. Причем исполнительницы планируют сделать свое выступление максимально откровенным. Таблоид даже ...

Rolling Stones сохранили статус самой высокооплачиваемой группы 25-09-2007 Музыкальный раздел
Участников группы Rolling Stones в очередной раз признали самыми хорошо зарабатывающими музыкантами, сообщает BBC News. В 2005 и 2006 годах коллектив уже возглавлял список исполнителей, получавших наибольший годовой доход. С июня 2006 по июнь 2007 года группа заработала 88 миллионов долларов. Большую часть доходов Rolling Stones получили от концертов тура A Bigger Bang, начавшегося осенью 2005 года и завершившегося летом 2007. Общая прибыль гру...

При любом использовании материалов сайта ссылка на сайт www.archive.com.ua обязательна.