(Цитируется по тексту материала «13 встреч: Иосиф Бродский», опубликованного на сайте еженедельника «Книжное обозрение»)

 

Михаил Козырев более всего известен по своей работе на радиостанциях «Максимум» и «Наше радио». За долгую карьеру у него накопилось огромное количество рассказов и историй, которые в конце концов воплотились в объемистый трехтомник «Мой rock-n-roll». Он готовится к печати в издательстве «Гаятри». Первая из книг трехтомника, «Черная книга», выходит уже в ближайшее время.

Сказать, что в аудитории в тот день людей было, как сельдей в бочке, — это не сказать ничего. Полуторатысячный зал Помона-колледжа был забит до отказа, студенты сидели на полу, стояли вдоль стен, двери в коридор были открыты, и там тоже собрались слушатели. Причем очевидно было, что если бы тему «О роли поэта в истории Восточной Европы» читал любой другой лектор, это бы на фиг никому не было нужно. Две трети людей, которые там присутствовали, позднее никогда не применили полученную информацию на практике. Просто лекцию в тот день читал великий поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе Иосиф Бродский.

Моя позиция в русской секции Помона-колледжа называлась «language resident». Максимально адекватный по смыслу перевод: ассистент на кафедре русского языка и литературы. Для этой вакансии требовалось не только профессиональное знание языка, но знание культуры страны и современного контекста ее существования. Помимо преподавания, я мог, к примеру, отправиться со студентами в русский квартал и полностью пройти всю лексику, касающуюся посещения ресторана, прямо во время обеда в каком-нибудь заведении, славящемся русской кухней. Мы могли заказать какую-нибудь классическую кинокартину в фильмотеке колледжа и посвятить все занятие разговору о русском кинематографе или телевидении.

А еще колледж мог позволить себе приглашать читать лекции настоящих мировых светил. Бюджет учебного заведения позволял устраивать лекции нобелевских лауреатов и прочих знаменитостей. Я помню лекции музыканта Бобби МакФеррина, кинорежиссера Барри Левинсона, экс-госсекретаря США Генри Киссинджера и первооткрывателей структуры ДНК Уотсона и Крика. Студенты неизменно заполняли аудитории, даже если не интересовались кинематографом и ничего не понимали в генетике, просто потому, что это были самые крутые лекторы на земном шаре, которых только можно было себе представить.

В то время Иосиф Бродский уже был нобелевским лауреатом. Из всех представителей русской культуры среднестатистическому американцу известны всего пара десятков, и Иосиф Бродский входил в это число и входил в эту звездную плеяду наряду с Горбачевым, Барышниковым и Набоковым. Его имя знали все — от фермера до профессора. В колледже объяснять, кто такой Иосиф Бродский, тем более никому не требовалось. Популярность его была связана в первую очередь не с поэзией, а с диссидентством, эмиграцией и самим фактом получения Нобелевской премии. Таково свойство этой премии: хочешь не хочешь, читали твои стихи или не читали, ты становишься известен везде. Мало кто одолел «Сатанинские стихи» Салмана Рушди, но его имя знают все. Так вот, Бродский — это был «бренд», про который ничего не надо было объяснять.

И вот он приезжает читать открытую лекцию…

Это при том, что лекция была тщательно подготовлена и структурирована, студенты, интересующиеся темой, просто захлебывались и тонули в примерах из произведений средневековых восточноевропейских поэтов. Лекцию, рассчитанную на фундаментальных специалистов в области филологии и истории литературы, слушали так же увлеченно, как и лекцию Уотсона и Крика, основанную на нюансах передовых знаний в области рибонуклеиновых и дезоксирибонуклеиновых кислот.

Я сидел на полу справа от кафедры, так что Бродского видел практически в профиль. Он был одет очень просто, в памяти у меня отпечатались свитер крупной вязки и всклокоченные волосы. Помню, что он активно двигался, ходил, но ничего не рисовал на доске, только рассказывал. Что меня поразило, так это его невероятно тяжелый русский акцент. «Зе поет ин истерн Юароп, воз олвиз мор зен джаст э трибьюн…», — громко и четко выговаривал Бродский. Его произношение поразило меня не меньше, чем еврейское произношение Генри Киссинджера, говорящего так, будто он только что приехал из Бердичева. Есть несколько традиционных ошибок, которые делают все наши соотечественники, говорящие по-английски. Бродский «зекал». Правильно произносить звуки, которые на бумаге обозначаются, как «th», не под силу большинству русскоязычной публики, и даже годы практики часто не способны этого изменить.

При этом английский язык Бродского демонстрировал небывалое лексическое богатство. Его словарный запас был огромен, он оперировал терминами, очевидно, понятными специалистам в лингвистике, но которые я слышал впервые. Он невероятно картавил, его речь была рубленой и угловатой, и он чуть-чуть заикался… При этом от Бродского нельзя было оторвать глаз. Казалось, я чувствовал его ауру, что бы под этим ни понималось. Ощущение было: протяни руку, и ее защекотали бы магнетические волны, которые от него исходили. В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не слежу за мыслью, а просто наслаждаюсь этой потрясающей энергией, которую он излучал. В забитом до отказа зале достаточно было кому-то кашлянуть, и это прозвучало бы как раскат грома.

Бродский видел перед собой глаза слушателей и явно питался энергией публики. Он упивался самой возможностью говорить, а аудитория была заворожена действом. У него был очень странный ритм речи. Порой, нагнетая эмоциональный и логический ряд до какой-то фразы, в которой он хотел сформулировать основную мысль, Бродский мог остановиться и какое-то время молчать в задумчивости, словно анализируя что-то про себя. Возникало ощущение, что если он простоит вот так, молча, еще на пять секунд дольше, люди просто начнут расходиться. Но в тот момент, когда, казалось, терпению аудитории приходил конец, он подхватывал свою мысль и продолжал так же страстно и воодушевленно.

Ему, конечно, устроили овацию. И было видно: с одной стороны, Бродский как бы смущен, а с другой — ну, а как иначе? Естественно! Как же еще? Он точно понимал, что эта лекция — большое событие в жизни каждого из присутствующих, и он рад поделиться тем, что у него есть. Бродский, безусловно, был из тех, кто несет в себе изначальное осознание собственного величия.

Кевин Платт (профессор русского языка, университет Филадельфии, США): «Бродский проводил у нас семинар по русской литературе XIII в. Семинар посещало человек восемь. Он дал нам полную свободу в выборе тем для сочинений и даже не обозначил срок, когда мы их должны были сдать. Семестр шел, никто, естественно, ничего не писал… Семестр подошел к концу, и Бродский неизбежно напомнил нам о необходимости сдать курсовые работы. В аудитории воцарилось молчание. Кто-то с задней парты произнес: “Но… профессор Бродский, Вы же понимаете, что для нас написать работу о поэзии в Вашем классе — все равно что рассуждать о происхождении видов в присутствии Дарвина…” “Нет, — ответил Бродский, — для вас — это как если бы с Дарвином об этом взялись дискутировать обезьяны”».

Ужин в честь почетного гостя был устроен в доме Имы, руководителя русской секции Помоны, которая когда-то иммигрировала из Одессы и была центром всей русскоязычной диаспоры в колледже. Официальный прием «в смокингах» не планировался. Приглашенных было от силы десять человек. Мы просто ели, пили вино, — а еще в гости пришел Бродский. Вот что поразило меня больше всего: даже во время ужина он не сошел с пьедестала. Бродский не превратился в доступного, простого в общении собеседника. Он держался со всеми отстраненно, как бы на расстоянии. При этом его ни в коем случае нельзя было назвать невежливым. Просто конкретный ты не представлял для него интереса. Он не относился к числу тех выдающихся талантов, которые, несмотря на свой статус, слушают то, что ты говоришь, задают вопросы и разговаривают не потому, что правила хорошего тона требуют поддерживать беседу, а потому, что им на самом деле любопытно, кто ты есть и что происходит в жизни…

Бродский не нуждался в налаживании контакта с кем бы то ни было, равно как не нуждался в собеседниках. Люди говорили о каких-то культурологических феноменах, о переменах в мире, о том, что происходит на Западе и на Востоке, о том, как в Америке воспринимаются изменения, связанные с перестройкой. И было видно, что к происходящему в России он относится глубоко индифферентно. Как если бы обсуждали Уганду.

Бродский к той поре давно считал себя гражданином мира. Он не стремился в Россию, не беспокоился за ее судьбу. Возможно, его в глубине души терзала глубокая незаживающая рана — обида за то, что ему пришлось пережить здесь, за предательство и за унижение, за разлуку с родителями. Думаю, будучи с самого начала уверенным в том, что в нем живет искра Божья, Бродский переносил все эти страдания с единственной мыслью: «Настанет момент, и каждый из вас проклянет себя за то, что причинил мне страдания». Потом, когда уже ничто не мешало ему напрямую общаться с Господом, он просто стал воспринимать все окружающее как суету сует, с которой приходится мириться. Так уж вышло…

Я запомнил на всю жизнь, как остановился Генри Киссинджер, привлеченный моим «Excuse me sir, I am from Russia!». Он только что сошел с кафедры, закончив лекцию, и медленно двигался к дверям зала в сопровождении пары десятков восторженных студентов. Я сказал ему: «Вы знаете, мой папа, столько раз приводя вас в пример, никогда бы не поверил, что мне доведется прослушать вашу лекцию и стоять сейчас рядом с вами!» Киссинджер, отрешившись от всего, что происходило вокруг, улыбнулся и спросил: «Веэр из ер фазер?». Я ответил: «В России».

И бывший госсекретарь США, один из самых великих политиков мира, произнес: «Передайте, пожалуйста, огромную благодарность своему папе. Спасибо ему за доверие…»

Я пошел провожать Бродского по гравиевой дорожке к автомобилю. Вопросы я ему задавал простые и ничего не значащие; такие всегда задаешь человеку, которого провожаешь после ужина: «Куда вам сейчас? В аэропорт? Или задержитесь в Лос-Анджелесе?» Мне было неловко попросить автограф, да и не на чем было расписаться, — никто к его визиту специально не готовился. Просто в дом пришел гость.

Так хотелось сказать: «Вы знаете, папа и мама так будут счастливы узнать, что я с вами познакомился лично…» или что-то вроде того. Но я боялся такой «вполкивка» вынужденной реакции «ага, ну-ну, спасибо!» Осознания, что он не то чтобы не расслышал того, что я говорю, просто эти слова — часть назойливого окружающего шума… Просто для Бродского общение с людьми — вынужденная необходимость. Он давно принадлежал к другому миру.

К другой системе координат.

Оттуда не снисходят.

За редким исключением.

Я долго стоял, стараясь уловить шум уезжающего автомобиля, исчезнувшего в темноте. Шорох шин по гравиевым аллеям. Потом сел на асфальт.

Вот был рядом со мной великий поэт. Я только что пожал ему руку.

С осознанием полной и опустошающей никчемности…

Какое-то очень странное и тяжелое осталось ощущение…

(Цитируется по тексту материала «13 встреч: Иосиф Бродский», опубликованного на сайте еженедельника «Книжное обозрение»)