От недели до недели подоспело лето.

Последняя отлетная птичка прилетела до витого гнездышка. Зацвели белые и алые маки; голубые цветочки шелкового льна морем разлились по полю; белая греча запорошила пряным снегом без конца пути. Встали по тыну золотые подсолнухи; сухим золотом-стрелками затеплилась липа, а серебряные овсы и алатырное жито раскинулись и вдаль и вширь, обошли они леса и овраги, заняли округ небесную синь и потонули в жужжанье и сыти дожатвенной жажды.

С цветка на цветок, с травки на травку день до вечера перелетает пчелка, несет праздники.

И не упасть первой росе, а уж щелкает и звонко хлопает кнут, звякают коровьи колокольчики - гонят стадо. А за стадом высоко, как дым, подымается пыль по улице.

И они, чахлые и заморенные Коровья смерть да Веснянка-Подосенница с сорока сестрами старухой в белом саване пробегают по селу, кличут на голос.

Много они натворили бед - съешь их волк! То под тыном прикинется - Подтынница; то на дворе пристягнет - Навозница; то заскочит с веретена в пряху Веретенница; то выскочит с болотной кочки Болотница; им бы портить скотину, вынимать румянец, вкладывать стрелы, крючить пальцы и трясьмя трясти.

И не гулянье от них ребятишкам: не век же голопузым носить на шее змеиного выползка.

Но и нечисть знает черед.

Собирается она зноем в полдень к ведьмаку Пахому - Пахома изба на краю села: там ей попить, там ей поесть!

В курнике петух взлетает на насест и, схватившись, как шальной, кричит по селу. Кричит целые ночи, несет змеиные спорыши, напевает на голову от недели до четверга.

Сам Пахом об эту пору в печурке возится, стряпает из ребячьего сала свечу - этой свечей наведет колдун мертвый сон на человека и на всякую Божию тварь. Джурка, Пахомова дочка, не смыкая глаз, летает перепелкой, собирает "золотой гриб".

Так от недели до четверга.

В четверг в полночь подымается на ноги все село.

С шумом врываются в Пахомов курник, чадят зажженными метлами, ловят черного петуха.

Изловили петуха и с петухом отправляются на другой край села.

Брюхатая Алена нагая верхом на рябиновой палке с мутовкой на плече впереди всех с горящим угольком, а за ней двенадцать с распущенными волосами в белых рубахах с серпами и кочергами в руках, и другие двенадцать в черных юбках с черным петухом.

А за ними ватагой и стар и мал.

Шумя и качаясь, вышли за село, запалили угольком сложенный в кучу назем, трижды обнесли петуха вокруг кучи. Тут выхватила Алена петуха и, высоко держа над головой черноперого, пустилась по селу, забегая к каждой избе мимо всех клетей с края на край.

С криком и гиканьем гонятся за ней и белые и черные:

- А, аи, ату, сгинь-пропади, черная немочь!

Рвется петух, наливаются кровью глаза, колотится черное сердце.

Обежав все село, бросила Алена петуха в тлеющий назем.

Кинули за ним хвороста, сухих листьев -- и вспыхнул костер: с треском взвились листья и неслись, жужжа, как красные жуки, неслись красные перья, завивались в косицы, и красная голова пела зимовые песни.

- Сгинь-сгинь-пропади, черная немочь!

Скачут вкруг костра хороводом и черные и белые, притоптывают, приговаривают, звенят косами, бьют в чугуны, пока не ухнет красная голова и уж ни одно не зашипит красное перышко.

Сонной сохой по селу протянулась дорога, белая от высокого месяца. На месяце все по-прежнему подымал на вилы Каин Авеля.

Шатаясь, шел по вымершему селу ведьмак Пахом, хватался за верею, дыхал гарным петушиным дыхом.

У Аленина двора со двора в ночевку бежит кот, ударил его Пахом посередь живота, сел, подкатил, как месяц, к окну, глазом надел на Алену "хомут", шептал в ее след:

- Чтоб у нее, у миленькой, и спинушка и брюшенько красным опухом окинулись и с зудом.

Притрепался ведьмак, поманул зарю и иссяк, как дым: волю снимать, неволю накладывать.

Не дождалась Джурка отца, поужинала. Поужинав, обернулась в галочку - полетела за речку росицу пить.

Занялась заря.