Две новости: одна хорошая, другая – занимательная. Новость номер раз: наконец-то мне удалось совместить в обзоре материалы трёх журналов одного месяца. Новость номер два: под воздействием летнего солнца писатели всемерно усилили свои потенциальные свойства – июньские публикации либо отменно хороши, либо по-своему интересны. Прошу любить и жаловать: хит-парад прозы шестых номеров «Октября», «Знамени» и «Нового мира»…

Спасибо Солнцу (от 13 до 7 баллов)

13. Леонид Юзефович. Язык звёзд. Рассказ. «Знамя», № 6.

Россия, двадцатый век, девяностые годы. Безработный историк пытается подкормиться сочинением научно-популярных очерков. Всякий раз его труды оказываются напрасными: в течение недели меняется руководство издания, с которым он заключил соглашение, а стало быть, и концепция издания; текст в очередной раз приходится переписывать. Наконец бесследно исчезает само издание.

«Бывает «великолепное пижонство»; так вот, перед нами оно самое» Изящная мистификация (история «воскресшего Цесаревича Алексея», конечно же, мнимого) в оправе из серебра ядовитого блеска. По мне оправа ценнее «бриллианта»: писать о недавнем прошлом неизмеримо сложнее, чем о прошлом более-менее далёком и экзотичном. Юзефович наделён уникальным язвительным чутьём на историю. Как выяснилось, оно распространяется и на ближайшие к нам годы. Когда я читал «о девяностых», пищал от восторга – столько гротескно-точных «примет времени»!

12. Наталия Червинская. Переселение душ. Рассказы. «Знамя», № 6.

Редкий пример очень умной и очень трезвой прозы. Кому-то может показаться: чересчур умной и чересчур трезвой. А потому – злой. Червинская глядит на своих героев без иллюзий. Но это не значит, что она их не жалеет. Жалеет – и совково-полудиссидентскую богему, и «американцев во втором поколении», и бедолажную гомосексуально-наркотическую парочку. Все обречены. Всех жалко.

11. Василина Орлова. Здешние. Повесть. «Новый мир», № 6.

Психологически убедительные фрагментарные заметки «о жизни и о себе». Фишка в том, что автор пребывает на пограничье двух сред – церковной и мирской. Не обходится без «комплекса неофита»: всё церковное автору видится добрым и прекрасным (все семинаристы трогательно-милы, все старушки-богомолки – очаровательны), а всё мирское, соответственно, скверным, уродливым и бессмысленным. Думаю, это скоро пройдёт.

10. Линор Горалик. Короче. Сорок два довольно коротких рассказа. «Новый мир», № 6.

Цикл миниатюр – сюжетных новелл и бессюжетных эссе – профессиональный, эстетский и довольно холодный. Некоторые из текстов Горалик занимают половину страницы, некоторые – половину строки. Общее впечатление: «так пишут в Европе». Кстати, и тематика – совершенно европейская: чистенькое одиночество, опрятное старение.

9. Ильдар Абузяров. О нелюбви. Рассказы. «Октябрь», № 6.

Вкусные джазово-эротические импровизации. Приморский город. Набережная. Бар. Загадочная незнакомка. Изысканные краски, пряные запахи, неутолённые тайны. Бывает «великолепное пижонство»; так вот, перед нами оно самое. К сожалению, с определённого момента начинает казаться, что рассказы Абузярова слишком затянуты. Затем это ощущение усиливается. Представьте дискотеку, на которой одни медляки. Неправильная это дискотека.

8. Роман Солнцев. Братья-пасечники. Рассказы. «Новый мир», № 6.

Посмертная публикация Романа Солнцева. Воспоминания: деревенское детство, отец, пасечники-инвалиды, погубленные из-за капризов партийного самодура.

7. Илья Кочергин. Я внук твой… Повесть. «Знамя», № 6.

Автора пригласили по культурной программе в Бельгию; на фоне раутов, ратуш, прекрасных бельгиек и столь же прекрасных прочих иностранок он разбирается в сложных чувствах к своему деду – крупному партфункционеру сталинской эпохи.

Повесть Кочергина написана грамотно и красиво. Тревожит только то, как рано молодые, в общем, ребята стали творить специфическую «писательскую литературу» - велеречивую, вальяжную, со знанием дела подающую образ себя любимого.

Пора в тенёк (от 6 до 2 баллов)

6. Леонид Грабарь. Жемчуга от Тет-а-Тета. Повесть. Вступление и публикация Евгения Голубовского. «Октябрь», № 6.

Бездонные архивные закрома начали мелеть и исчерпываться. Ложка публикаторов заскребла по дну. В ход пошли совсем уж малозначительные находки…

Леонид Грабарь-Шполянский. Советский сатирик двадцатых годов. Был репрессирован. Прискорбно, конечно же; но ярче от этого его имя не засветилось. Читаешь бесхитростную повестушку Грабаря, ни на микрон не выходящую за рамки «юмора двадцатых годов» и думаешь: вот – неумелый эскиз к будущему Ильфу-Петрову, а вот – тусклые прединкарнации Валентина Катаева, Булгакова, Кольцова, Зозули. Всё, что будет явлено прекрасным, завораживающим, полётным, блистающим, предварительно прошло через серую халупу скромного подёнщика-починщика. Почивайте, короли и принцы, Бендеры и Воланды, в следующей жизни вы не узнаете себя. Эта смутная тьма, эта тёмная хмарь вам приснилась.

5. Константин Костенко. Письма к сыну графа Ч. Пьеса для чтения. «Новый мир», № 6. Стилизованные поучения английского джентльмена, обращённые к предметам сугубо современным и отнюдь не джентльменским. И такое возможно. Но для чего? Чтобы в очередной раз упиться мазохистским наслаждением от того, «как плохи мы и как были хороши наши предки»? Сомнительное удовольствие.

4. Анатолий Гладилин. Первая попытка мемуаров. «Октябрь», № 6.

Очень странные мемуары, совершенно не дающие того, чего от них ожидаешь. Анатолий Гладилин был крупнейшим идеологическим бойцом времён «холодной войны». Хочется понять, за какие, собственно, идеи он сражался. В гладилинском же тексте – сплошные аппаратные ходы, интриги, расчёты, комбинации, подставы, санкции, запреты, разборки, мелкие хитрости-пакости – и ни одной идеи.

Вот пример. Юлиан Семёнов некогда вывел автора воспоминаний в неприглядном облике «эмигрантского писателя Гадилина». Юлиан вообще-то хороший парень, и выпивать с ним приятно; просто Гладилин долго и упорно засвечивал парнишку как сотрудника КГБ, тогда парнишка взял и в отместку…. ну вы понимаете. И Семёнов – профессионал, и Гладилин – профессионал; какие счёты могут быть между профессионалами? Создаётся впечатление, что повернись номенклатурные созвездия иначе, Семёнов с Гладилиным преспокойно поменялись бы местами и успешно функционировали бы – каждый на своём месте; Семёнов вещал бы по «Свободе», а Гладилин – писал бы романы о чекистах. Удивительное поколение.

3. Олег Зоберн. Меганом. Рассказ. «Новый мир», № 6.

Повествование о поездке в Крым, написанное в бесхитростной манере «что вижу, о том и пою».

2. Анна Лавриненко. Восемь дней до рассвета. Повесть. «Знамя», № 6.

Владимир Маканин представляет юную писательницу Анну Лавриненко. За писательницу радуешься: чиста, непосредственна, свежо воспринимает мир; вообще молодость – отличная вещь. За Маканина радуешься чуть меньше. За журнал «Знамя» не радуешься совсем; опубликованный текст полностью выдержан в канонах «гламурной девической прозы» - со всеми исходящими последствиями, как-то: лексикон, стилистика, образная система. Можно счесть, что журнал «Знамя» на минуту вообразил себя журналом «Лиза». Правда непонятно отчего в этом же номере «Знамени» его соредактриса Наталья Иванова обличает гламур. Воистину, левая рука не ведает, что делает правая.

Тепловой удар (1 балл)

1.Сергей Солоух. Щук и Хек. Повесть. «Октябрь», № 6.

Старательная пародия на Аркадия Гайдара. Щук и Хек (читай Чук и Гек) становятся малолетними зеками и гибнут на затопленной барже.

Зачем это написано? Чтобы деконструировать «советский миф»? «Советский миф» был благополучно деконструирован лет двадцать тому назад. Чтобы подложить свинью лично Гайдару? Но Гайдар – при всех его малоприятных качествах – честно отдал свою жизнь за идеалы и потому в заведомо более выигрышном положении, чем пародист. Добавлю: в Интернете мне встречались куда более пронзительные и лаконичные вариации на данную тему. После них текст Солоуха – это «многобукав» и ничего кроме.