«Страсть» еврейского скульптора понятна миру

Во второй половине XIX века в русской скульптуре наблюдалось странное явление: мастера упорно отказывались изображать действительность, придерживаясь, как выразился прославленный художественный критик В. Стасов, «консерватизма и упорного рабства перед законами и привычками старинных эпох». Но именно этот сложный и противоречивый период ознаменовался появлением на культурном горизонте художника-реалиста, который своим творческим гением сказал на всю Европу «новое, неслыханное слово».

2 ноября исполнилось 164 года со дня рождения Марка Антокольского – первого еврейского скульптора, чьи творения получили не только российское, но и мировое признание.

Будущее светило скульптуры, Марк Антокольский родился в Вильне в 1843 году в бедной еврейской семье, в которой кроме младшего Моти было еще шестеро детей. Отец Антокольского содержал питейное заведение и чайную. Детство будущего скульптора нельзя назвать счастливым. «Я был нелюбимый ребенок. Мне доставалось от всех. Кто хотел – бил меня», — вспоминал Антокольский. Только мама относилась к нему с любовью, а он вспоминал о ней с нежностью всю жизнь.

Маленький Мотя (впоследствии, посчитав свое имя недостаточно солидным, Антокольский назвал себя Маркусом) рисовал везде, где только мог – на столе, на стенах, на полу. Однажды в чайную отца пришел маляр, который раскрасил синими листьями печь, куда был вделан котел. Мальчик, улучив момент, когда главы семейства не было на месте, нарисовал на печи водовоза с лошадью и водовозкой. Когда пришел отец и увидел эту картину, то страшно рассердился, закричал, что Мотя испачкал всю печь, и избил его. «Моя страсть, — с горечью констатировал Антокольский, — не была понятна отцу, и он не только не поощрял, но и жестоко преследовал ее». Когда Марк подрос, его отдали в обучение к резчику по дереву. Это решение стало поворотным моментом не только в реализации его художественных амбиций, но и в личной жизни.  Его работы потрясали не только учителя Марка, но и всех, кто заходил в лавку резчика. Однажды туда пришла жена купца-еврея Апатова с дочкой. Увидев скульптуры молодого человека, обе женщины пришли в неописуемый восторг. Между Марком и купеческой дочкой завязался роман, но Антокольский был беден, и об их будущем союзе не могло быть и речи.

Молва об одаренном резчике разошлась по всему городу, и вскоре о нем узнала известная покровительница искусств – жена виленского генерал-губернатора. Она написала рекомендательное письмо в Петербургскую Академию художеств с просьбой принять туда Антокольского и одновременно с этим уговарила родителей юного таланта отпустить сына в Петербург. Так, благодаря высокому ходатайству, Марк оказался в Академии, где сдружился с Семирадским, Савицким, Васнецовым. Но особенно тесно он сблизился с Репиным – они жили вместе много лет. Репина не смущало, что его товарищем и соседом был верующий еврей, который по субботам никогда не работал, не ел свинины, а религиозные праздники почти полностью посвящал молитве. Религиозным евреем, соблюдающим заповеди, Антокольский оставался до конца своей жизни.

Свои работы из дерева и кости юноша показы2вал как строгим профессорам Академии художеств, так и друзьям-художникам. Поначалу и те и другие встречали творения молодого дарования бурными восторгами. А после похвалы из уст одного из самых выдающихся преподавателей Академии Пименова, начали говорить о гениальном даровании Антокольского. Художник тогда приобрел привычку спрашивать у всякого, кто хотел посмотреть его работы: «Что выражает это лицо? Что выражает это?» По воспоминаниям его друзей, художник был невероятно счастлив, когда угадывали его замысел.

В 1864 году Антокольскому была присвоена серебряная медаль за горельеф «Еврей-портной», а в 1865 году – за горельеф «Скупой». За ними последовали новые работы: «Натан Мудрый» и «Нападение инквизиции на евреев». Тогда профессура впервые выразила свое недовольство студентом Антокольским, который реалистичностью своих работ практически подорвал их преподавательские методики. Академики скрипели зубами, но поделать ничего не могли, ведь у талантливого скульптора на тот момент появилась влиятельная покровительница – великая княгиня Мария Николаевна. Она высоко оценила последнюю работу молодого скульптора и заказала себе ее копию.

Оказавшись под ее крылом, Антокольский впервые за долгое время почувствовал себя в относительной безопасности. Приехав из Петербурга в Вильну, он направился навестить своих друзей, на нем был мундир с медными пуговицами, на которых были вырезаны еврейские буквы с его инициалами: по одной стороне – «мэм», по другой – «алеф». Когда все изумленно воскликнули: «Сумасшедший! Зачем Вам тыкать в глаза всякому, что Вы еврей?», он ответил: «Я считаю для себя честью, что я еврей! Я горжусь этим и хочу, чтобы все знали, что я еврей!».

Во время учебы в академии Антокольский увлекся российской историей и литературой. В 1870 году он закончил работу над статуей Ивана Грозного. Но профессора отказались ее смотреть. Тогда Антокольский решил призвать на помощь великую княгиню Марию Николаевну. Она одобрила скульптуру и порекомендовала своему брату императору Александру II посетить мастерскую своего протеже. Статуя произвела на главу Российской империи огромное впечатление, и он приобрел ее для Эрмитажа. После этого об Антокольском стали говорить как о скульпторе государственного масштаба. «Я заснул бедным, встал богатым. Вчера был неизвестным, сегодня стал модным», — вспоминал художник. Вскоре о нем узнали и за границей: Кенсингтонский музей в Лондоне приобрел гипсовую копию «Ивана Грозного». Такой чести удостаивались лишь немногие иностранные скульпторы.

Напряженная работа и скверные условия жизни подорвали здоровье художника, и спустя год Марк Матвеевич был вынужден, по рекомендации врачей, переехать в Рим. Здесь он подружился с семьей известного мецената Мамонтова, став активным участником «мамонтовского кружка». Антокольский продолжал работать и, после нескольких неудачных попыток, создал статую Петра I, которую выслал в июне 1872 года на суд критикам в Петербург. К удивлению и огорчению мастера, уже получившего похвальные отзывы за границей, в России статуя ожидаемого успеха не имела. Среди немногих, кто положительно оценил работу, оказался обычно скупой на похвалы Павел Михайлович Третьяков: «Просто, и выразительно, и грандиозно. Молодец Антокольский».

Антисемитская печать встретила «Петра» шквалом нападок. В свою очередь возмущенный Антокольский напечатал в «Петербургских новостях» письмо, которое заканчивалось словами: «Многие годы люди известного лагеря издеваются над моими работами и при этом не замечают, что, обвиняя меня, обвиняют шесть академий разных стран, членом которых я имею честь состоять, и жюри двух международных выставок, почтивших меня наградами».

Почувствовав, что значит быть персоной нон грата, художник обратился в своем творчестве к теме жертв тирании толпы: им были созданы образы отравленного Сократа и оставленного всеми Спинозы. Между тем, Антокольский не забывал и о других еврейских художниках, не получивших в отличие от него шанса на общественное признание. Его мечтой стало собрать их вместе где-нибудь в Европе, чтобы они могли создать свою школу. Тогда же он вспомнил и о своей давней возлюбленной из далекой Вильны – дочке купца Апатова, которая все это время ждала его. Антокольский, наконец-то, женился на ней, и молодые уехали в Италию.

С тех пор жизнь прославленного художника была ознаменована лишь триумфами: его избрали членом-корреспондентом Парижской академии, в 1878 году прошла выставка его работ в Париже, ему присудили орден Почетного легиона и выбрали почетным членом Венской, Берлинской и Лондонской академий. А в 1893-м мастер одержал главную победу у себя на родине: выставка его скульптур, показанная в залах Петербургской Академии, имела оглушительный успех, и вряд ли кто-нибудь мог вспомнить, что 21 год назад критики разнесли Антокольского в пух и прах. Теперь художник знал лишь признание и славу.

И тем тяжелее был внезапный удар судьбы – умер единственный сын Антокольского. От этого потрясения любящий отец оправиться не смог. Его и без того слабый организм был раздавлен горем, художник сильно ослаб. Усугубилась его болезнь легких. И в 1902 году он скончался во Франкфурте-на-Майне. Незадолго до своей смерти он написал роман «Бен-Ицхак. Хроника из еврейской жизни». Напечатать его он не успел.